Карательные поезда российской империи

115 лет тому назад. Что заслужило царскую похвалу

В эти дни — в конце декабря 1905 года по новому стилю, середине декабря по старому — проходила карательная экспедиция полковника Римaна против забастовщиков на Московско-Казанской железной дороге. Командир Семёновского полка полковник Георгий Мин и его подчинённый полковник Николай Риман, командир специального карательного отряда — это были два царских слуги, усилиями которых в тот момент и было фактически спасено самодержавие на следующие 12 лет. Какими же средствами это было достигнуто?
Из книги В. Владимирова «Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семёновского полка в декабрьские дни на Московско-Казанской железной дороге» (М., 1906):

«Старший помощник начальника станции Орловский был на платформе в то время, когда приехал Семёновский отряд. Ещё накануне он слышал от своего прямого начальника Фролова, что приедет начальство, устанавливать на линии порядок. Ждали казаков. Когда Орловский увидал, что всех согнали с платформы, и солдаты угрожающе держали себя по отношению к окружающим, а аппарат, сигнальные приборы и всё дежурство станции перешло в руки солдат железнодорожного батальона, он пошёл домой, как ненужный на своём посту, чтоб успокоить жену относительно своей судьбы. Придя домой, он рассказал своей жене, как грубо и жестоко обращаются с публикой прибывшие солдаты, не казаки, которых все ожидали, а совсем другие, петербургские солдаты, посидел четверть часа дома и отправился на станцию. Больше домой он не возвращался. Это были последние пятнадцать минут, которые он подарил своей жене, не сознавая этого сам. Несчастная вдова получила на следующий только день изуродованный, обезображенный труп своего мужа. Он был так сильно изуродован, что, если бы не одежда, то нельзя было бы его признать. Всё лицо было истыкано штыками. Глазные впадины были пробиты до мозга. Подбородок, щёки, нос представляли из себя сплошную кровавую маску: «Только губы остались целы», — сказала вдова, молодая красивая женщина, находящаяся в последней степени беременности. Что должна была она пережить в эту минуту, когда ремонтные рабочие принесли ей обезображенное тело, вместо любимого, вчера ещё живого мужа. С дрожью в голосе она спросила меня, когда я с ней разговаривал: «Скажите, зачем это «они» так изуродовали его? Ну, убили бы, если это нужно! Лишили бы жизни человека, и достаточно; но зачем такое издевательство? Зачем так истерзали его тело? Что это — злоба ли, месть ли проявлена на нём? Как это ужасно! Не нахожу слов, чтобы передать вам, что я пережила за это время!»
Рассказывают, что когда Орловский подходил к станции и уже поднялся на верхние ступеньки, полковник приказал расстрелять его. Несколько пуль сразили его, он упал ещё живой, остальное было сделано штыками. Потом отнесли его в вагон, и только утром удалось служащим вместе с ремонтными рабочими доставить труп к вдове Орловской.
Покончив с Орловским, полковник Риман встретился на платформе с другим помощником начальника станции, Ларионовым, который был дежурным на станции. Ларионов возвращался с запасных путей, куда он отводил приехавший с семёновцами поезд. Риман, увидев его в форме, спросил:
— Вы помощник начальника станции Ларионов?
— Да.
— Идите ко мне в кабинет.
Через несколько минут они оттуда вышли, и полковник громко ему сказал:
— Следуйте за мной!
Не доходя нескольких шагов до того места, где стояли 4 солдата, около лесенки, раздалась грозная команда:
— В штыки его!
Первый удар штыка пришёлся в позвоночник: Ларионов упал в страшных муках, начал кричать, просить пощады, милосердия. На него посыпались удары штыками. Раздался отчаянный вопль, который разнёсся далеко по окрестности. Свидетельница О. рассказывала, что, находясь далеко от станции, она слышала душу раздирающий крик Ларионова, когда, по её выражению, «его пороли штыками». Наконец, его запороли до смерти, и офицер для успокоения своей совести, чтобы не оставить его в живых, выстрелил в висок. То, чего так долго молил бедняга Ларионов, — чтобы последним выстрелом прекратить его ужасные страдания, — он получил после своей смерти.

Затем полковник Риман отправился с солдатами в одну сторону по Перову, капитан Зыков — в другую.
Придя в одну из частных квартир, мне удалось разыскать одного свидетеля N. и расспросить об обстоятельствах убийства двух его сыновей. Этот суровый старик произвёл на меня сильное, глубокое впечатление своей деловитостью, отсутствием многословия и тем бесконечным, безысходным горем, которое чувствовалось въ каждом его суровом слове. Обстоятельства убийства его сыновей были действительно возмутительны.
К нему в квартиру пришёл полковник Риман с обыском; вся семья в это время была в сборе, тут же находились оба его сына; одному было 20 лет, другому 22. Они работали въ железнодорожных мастерских в качестве токарей. Полковник, ничего не найдя, расспросив — кто они, где работают, удовлетворился их ответами и с миром ушёл. Ребята, посидев ещё несколько времени дома, пошли прогуляться по улице и кстати поиграть на биллиарде. К ним подошли ещё двое приятелей и вчетвером они продолжали путь. Когда они подошли к переезду через полотно железной дороги, их остановили солдаты и обыскали. Ничего не найдя, хотели отпустить, но один изъ солдат заметил:
— Ребята, да ведь это забастовщики! в штыки их!
И действительно, в одно мгновение солдаты набросились на них и начали пороть их штыками; двое приятелей бросились бежать, тогда их уложили пулями, а оба брата полегли тут же по краям дороги. Один был исколот штыками, а другой ранен в живот и пулей, и штыками.
Старик, ничего не зная о случившемся, пошёл посмотреть, что вообще делается, и, подойдя к переезду, увидал лежащих по краям дороги своих сыновей. Один из них ещё был жив, раненый пулей въ живот; другой же мертв, его трудно было отцу признать за своего сына. Ни одного зуба не было во рту, глаза, нос, переносица, — всё было испорото штыками. Раненого сына подняли санитары манчжурских поездов, и к 12 часам ночи он умер в страшных мучениях в санитарном вагоне. Принеся труп другого сына к себе домой, снимая с него пальто, старики увидели примёрзшие к одежде несколько зубов, которые повылетали из его рта под жестокими ударами штыков.
— Я сам солдат, — начал старик, — служил Царю верой и правдой и готовил для его царской службы четырёх сыновей. Но вот наши же солдаты убили у меня двоих… И как убили: терзали, мучили, пронзали штыками, всё тело изуродовали до неузнаваемости. Зачем убили? За что? За что издевались над ними?
— Я сам солдат! — Старик выпрямился и суровым взглядом обвёл кругом, — но на это у меня нет понимания; нет указания в воинском уставе. Я пойду к самому царю, я пойду и спрошу его, за что убили моих сыновей? И если от него узнаю, что это убили их по его распоряжению, его солдаты, я не дам ему двух других сыновей, которых я ращу. Лучше я их убью своими руками, но не дам Царю на службу, чтоб не сделать их палачами.
В третьем часу дня путевой сторож Дрожжин, сидя у себя дома, обратился к своей старухе с просьбой, чтобы вместо него она пошла на Симоновский путь для исполнения служебных обязанностей.
— Мне как-то жутко, ступай сам, — ответила старуха.
— Ну ладно, попью чайку, схожу, успею ещё, — согласился сторож и, напившись чаю, отправился.
Не успел он дойти до своего участка, как меткая пуля попала ему в живот, и когда он упал, солдаты набросились на него и начали пороть штыками. Особенно пострадал живот, так что кишки выпали наружу и примёрзли к одежде. Солдаты, думая, что с ним покончили совсем, пошли далее. Несчастный Дрожжин был жив и пролежал на морозе 4 часа с распоротым животом; в седьмом часу вечера его подняли санитары и отнесли к себе в вагон: только в 1-м часу ночи он умер на их руках, после того, как они зашили ему кишки и живот. На другой день старуха получила его труп и сама похоронила.
Рассказывая мне историю убийства мужа, она, как бы в противовес милостивому отношению солдат к своему покойнику, привела случай, виденный ею из окна своей квартиры, расположенной вблизи дорожного пути.
— Это ещё, слава Богу, с моим мужем-то милостиво обошлись! Попороли штыками, да и бросили; а вот тут, недалеко от моих окон, шли двое; в них выстрелили, они упали; солдаты бросились и ну их штыками!! Пороли, пороли… потом бросили, видят, ещё идут двое, и тех также.
Я кричу:
— Батюшки, батюшки, да что же это такое делается? Убили их!
Въ это время я не знала, что с моим-то также покончили. Не отхожу от окна и всё смотрю. Солдаты недалеко от пути встали во фрунт, с ними офицер. Вдруг вижу: один-то из четырёх, лежавших на снегу, — зашевелился; должно быть, застонал ещё, так как солдат очнулся, подошёл к нему: подержал за одежду — видит, шевелится; и ну его штыком начал пороть; порол, порол — надо думать, запорол совсем и опять отошёл в сторону. Не прошло и 20-ти минут, как этот-то опять зашевелился, — головой замотал — страсть живуч был, — солдат в сердцах опять подошёл и штыком доколол его; а потом и офицер подошёл и выстрелил ему в голову. На Дальнем Востоке и то, должно, так не было… — закончила Дрожжина свой безыскусственный, страшный рассказ».

«Девочка 11-ти лет, Настя, при виде, как револьверным выстрелом офицер убил её родного брата на её глазах, бросилась в испуге к матери и закричала:
— Какие они злые, какие злые глаза, мама, они нас убьют сейчас.
Потом выпрямилась, бледная… на стройных тонких ножках, приблизилась к офицеру и крикнула в лицо: «зачѣмъ убили моего Ваню, убейте и меня?!» Сколько трагизма, сколько ужаса в этом детском крике! Сейчас она только что возвратилась из школы, и когда я с ней заговорил о брате, она горько расплакалась. Такие минуты в жизни ребёнка никогда не изглаживаются из памяти».

Читайте также:  Военно санитарный поезд 312 википедия

Возле станции Сортировочная:
«Два характерных рассказа пришлось услышать дежурившим там, а именно: один солдат со смехом рассказывал другому, как шли две бабы по полю, влево от запасных путей; онъ им крикнул:
— Стрѣлять буду!
Бабы, сломя голову, бросились бежать, спотыкались, скользили по неровной дороге, смешно взмахивали руками. Солдат взял на прицел одну, выстрелилъ, — она так и «сковырнулась», а другая — убежала.
Говорилъ мне это один из слушателей этого рассказа. Сообщаю его для показания той общей атмосферы, в которой солдаты карательного отряда держали население».

Были среди свидетельств и истории с относительно благополучной развязкой. Вот одна из них.
«В это время на станции находился при исполнении служебных обязанностей жандармский унтер-офицер Подгорный; когда солдаты стали очищать вокзал, он пошёл к себе домой и рассказал жене, что приехал полковник Риман. Через некоторое время к нему на квартиру пришёл для обыска тот самый Риман, которого он видел на станции. Осмотрев квартиру, полковник увидел на стене шашку и револьвер:
— Кому принадлежит это оружие, выходи на середину комнаты! — крикнул Риман.
Весь бледный, в испуге вышел хозяин квартиры, станционный жандарм Подгорный, и стал уверять Римана, что он ни в чём не виновен, а оружие это находится у него потому, что он жандарм. Офицер нацеливает на него револьвер и говорит:
— Все вы, мерзавцы, чтобы спастись от смерти, готовы назваться жандармами! Чем докажете, не выходя из комнаты, что вы жандарм?
Он вытащил свою одежду и думал, что таким неоспоримым вещественным доказательством рассеет всякие сомнения. Но для полковника Римана это было не убедительно, и несчастному жандарму предстояла смерть. К счастью, жена его отыскала проездной билет, с фотографической карточкой. Таким образом он был спасен!»

Источник



Карательные операции последнего монарха Российской Империи

В Российской Империи кроме «скорострельных» военно-полевых судов активно применялись карательные экспедиции с массовыми бессудными расстрелами подданных.

Пример – карательная экспедиция полковника Римана на Московско-казанской железной дороге в декабре 1905 года. Владимир Гиляровский по горячим следам записал рассказ ее непосредственного (и невольного) участника – обер-кондуктора Т.В. Голубева:

«16 декабря я вышел на дежурство с бригадой. На вокзале — войска. Времени 9 час. утра. Я осмотрел поезд, а в товарные вагоны вкатили два орудия. В передние классные вагоны поставили два пулемета.

Впереди нашего поезда стоял еще паровоз с одним вагоном, в нем находились, под командой поручика Костенко, солдаты железнодорожного батальона… Его «шеф-поезд» шел за версту впереди. Мы за ним.

. Эшелоном командовал полковник Риман. Поезд тронулся… Вот и Сортировочная. Следы погрома. Вагоны разгромлены. Товары, мука, хлеб разбросаны по путям.

Около погромленных вагонов были люди: кто с лошадью, кто с санками — они забирали грузы; некоторые, завидя нас, кричали: «Да здравствует свобода!»

Солдаты стреляли в них из окон, а некоторые с площадок. Стреляли без разбору. Люди падали, бились на снегу, ползли, оставляя кровавые следы. Вот народ бросил все и побежал в поле, а кто остался у лошадей и саней, тех всех перебили. Женщина укрылась за сарай ассенизации со своими санками. Муж ее убежал, а ее застрелили.

Риман заходил на станцию, откуда слышалась револьверная пальба. Для уборки тел оставили нескольких солдат и поехали. Был полдень. Направо у станции Перово забор мастерских и роща. Шли люди вдоль полотна и около забора, приличные, человек шестьдесят.

— Ни с места! Руки вверх! — наведя револьвер, закричал им с площадки вагона Риман. Люди продолжали путь. Риман остановил поезд. Солдаты начали в них палить. Когда сосчитали убитых, то оказалось их шестьдесят три человека… Все солдаты вышли из поезда, а его, пустой, приказали двинуть на станцию. Солдаты пошли в наступление с двух сторон. Влево загремели выстрелы. Я остался в поезде с бригадой. Видно было, как падали люди.

Когда поезд остановился около платформы, мы услыхали крик: штыком прикололи помощника начальника станции в то время, когда он говорил по телефону…

Шеф-поезд ушел дальше. Привели в поезд девочку лет десяти. Ее врач перевязал, и куда-то отправили. Это была единственная перевязка за все время, остальные раненые истекали кровью на снегу. Риман ходил с солдатами по селу. Там стреляли…

В Вешняках никого не убили и не забрали. Шеф-поезд шел нам навстречу, — он уже побывал в Люберцах, где, как сказывали, на Люберецком заводе был митинг, который благодаря появлению шеф-поезда разбежался, и тем спасся народ. В Подосинках Риман застрелил Михельсона и еще двоих. Поехали дальше.

…Прибыли в Люберцы и наступали пешие. Поезд встал у платформы. Его встретил дежурный по станции Смирнов… Отобрали бумаги, ключи, и его увели.

. Меня вызвал Риман, приказал быть ближе к нему и по первому приказанию быть готовым. Начальник станции Луньков встретил меня на платформе и указал мне на свой кабинет.

Там сидел арестованный Смирнов. Он писал записки карандашом и показывал мне:
«Попроси у отца и матери прощения, поцелуй сестер».

Отец его дорожный мастер в Шурове. Смирнов чувствовал, что его убьют.

Я задремал. Проснулся. Утром в семь часов привели разносчика и расстреляли. На него указал жандарм: разносчик у него отнял шашку и револьвер в первые дни забастовки.

Солдаты. привели некоего Волкова, жившего в селе, вывели его в палисадник у станции, обыскали. Вышел Риман. Риман в упор выстрелил ему в грудь. Вывели в тужурке П.Ф. Смирнова. Увидел меня на перроне, крикнул мне:

— Васильевич. Кланяйся родителям, попроси прощенья!

Свели в палисадник. Солдат ему выстрелил из винтовки в затылок.

Подъезжает к станции извозчик. На санях сидит бритый человек в шубе. Его остановили и обыскали. Ничего не нашли и отпустили. Он пошел на село, в чайную. Там он сидел с компанией — солдаты вновь его обыскали и нашли у него два револьвера. Забрали его и шестерых пивших с ним чай… под конвоем повели в поле… Всех поставили у кладбища, на горке, лицом в поле, а спиной к шеренге солдат. Грянул залп.

Поехали дальше. Захватили арестованного слесаря и дорогой его пристрелили и выбросили из вагона на путь. В Быкове не останавливались. В Раменском делали обыск. Захватили с собой помощника начальника станции Соколова.

. В Голутвино прибыли около 3-х часов дня… Пошли солдаты наступлением на завод Струве и кругом. На станции расставили часовых. По платформе шел машинист Харламов. У него нашли револьвер без барабана, — вывели на станцию и расстреляли.

В это время фельдфебель какого-то полка, возвращавшегося с войны, подошел к Риману и сказал:

— Удивляюсь, ваше высокоблагородие, как можно без суда расстреливать?
— А, ты лезешь учить! — и пристрелил его…

Взяли начальника станции Надежина и его помощника Шелухина — старые, уважаемые всеми люди… Их расстреляли в числе двадцати трех у штабелей…

На обратном пути в Ашиткове тоже были расстрелы; между прочим, расстреляли начальника станции и телеграфиста. »

Еще были аналогичные карательные экспедиции по Сибирской ЖДРенненкампфа и Меллер-Закомельского*. С расстрелами, взятием заложников и т.д.

А вот описание действий армии по «подавлению революции» в городе Феллин в Эстляндии в 1906 году:

«Один из карательных отрядов под начальством ротмистра фон-Сиверса прибыл в г. Феллин. Узнав, что политических преступников в городе нет, г. фон-Сиверс приказал составить и дать ему список лиц «вообще подозрительных». Таковой был ему дан; в него вошли мелкие воришки, отбывшие уже наказания по приговорам судов и находящиеся на свободе, а кроме того и 22 арестанта, находившихся еще в тюрьме и числившихся по разным уголовным делам за местными судебными следователями и мировыми судьями. Г. фон-Сиверс приказал всех этих лиц немедленно доставить в расположение его карательного отряда…

По приказанию г. фон-Сиверса, к утру за городом была вырыта длинная яма. На утро к этой яме приведены были все 42 человека и поставлены в ряд. Явился затем фон-Сиверс, и произошло следующее: по его приказанию, из числа этих 42 арестованных брались 5 человек, подводились со связанными руками к яме, ставились в ряд на колени возле края ея и лицами к ней, затем, по команде г. фон-Сиверса, сзади в них раздавался залп…

Г. фон-Сиверс подходил и смотрел на упавших; если кто-нибудь из них еще шевелился, то ротмистр своей рукой тут же пристреливал. Так были «казнены» все 42 человека».

В Черниговской губернии генерал Рудов сжигал деревни, западозренные в аграрных беспорядках. Карательный отряд генерала Данилова, двигаясь от деревни к деревне под Витебском, всюду водил с собой 300 крестьян, взятых в заложники.

И это лишь отдельные примеры применения карательных отрядов в ходе подавления Революции 1905 года.

Как к подобному относился государь-император? С.Ю Витте вспоминал: «Я получил от генерал-губернатора Соллогуба телеграмму, в которой он сообщает о положении дела и, между прочим, просит меня воздействовать на капитан-лейтенанта Рихтера (сына почтеннейшего, ныне умершего, генерал-адъютанта Оттона Борисовича), дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда и лиц несопротивляющихся. Я телеграмму эту, объясняющую общее положение дел, представил Его Величеству и Государь мне вернул ее с надписью на том месте, где говорится о действиях капитана-лейтенанта Рихтера: «Ай, да молодец!»»

Читайте также:  Безенчук уфа поезд расписание

Военно-полевые суды Столыпина были вершиной айсберга, каплей упорядоченности и «законности» в этой вакханалии массового бессудного террора.
Дмитрий Лысков
______________
* «Чита, 15 февраля. <. > Рассказы про Меллер-Земельского в Чите просто невероятны. Сычевский мне рассказывал, что Меллер засекал шомполами чуть не насмерть. Одновременно били 4 солдата шомполами, и это считалось за один удар По словам Сычевского, буквально срывали мягкие части тела. Но главное зверство произведено на станции Иланской. Там манифестантов с красными флагами, 400 человек почти, окружили солдаты и начали расстреливать. Только 60 человек оказались ранеными. Остальные были убиты». Дневник А.Н. КУРОПАТКИНА С 23 декабря 1905 г. по 12 марта 1906 г.

Интересно, на чьей стороне воевали участники карательных отрядов в Гражданскую?

Источник

Карательные поезда российской империи

Карательная экспедиция Ренненкампфа и Меллер-Закомельского

Недавно я уже поднимал тему о солдатах и офицерах Российской империи, которую мы потеряли по вине проклятых большевиков (смотри здесь).
Напомню, что в декабре 1905 года солдаты Семеновского полка под руководством полковника Римана (который был невменяем еще во время руководства расстрела демонстрации 9 января в Петербурге) устроили на Казанской железной дороге кровавую расправу против местного населения. Формальная причина-забастовка на железной дороге и действия боевых дружин.
Благословление на расправу они получили лично от ныне почти канонизированного царя-батюшки Николая II .
Взяли с собой водку, артиллерию и пулеметы и высаживались на каждой станции от Казанского вокзала до Коломны.
Стреляли с поезда в женщин. Закалывали прохожих штыками. Выбивали зубы, выкалывали глаза. Добивали раненых в больницах. Сопротивления никто не оказывал: дружинники были или на Пресне, или успели скрыться.
В итоге из 150 зверски убитых семеновцами хоть какое то отношение к боевой дружине могли иметь человек 15. Плюс после отъезда семеновцев осмелевшая полиция и жандармерия продолжали кого то ловить и расстреливать, на всякий случай подхоранивая трупы в общие могилы убитых семеновцами.
Это еще до всяких военно-полевых судов и столыпинских галстуков, но уже после Манифеста 17 октября, провозгласившего гражданские свободы и неприкосновенность личности. Под хруст французских булок.
Однако эта карательная экспедиция была не единственной. И даже не самой страшной.
Сегодня мы почитаем статью Ф.Купчинского «Тоже герои» о карательной экспедиции генералов Меллер-Закомельского и Ренненкампфа.

Источник-историко-революционный сборник «Былое». 1908 г. Том 7. Заранее извиняюсь за качество сканированного текста.

«Тожѳ герои», Генералы Меллеръ-Закомельскій и РенненкампФъ.

(Изъ недавияго прошлого Забайкалья.)

Еще не такъ давно обширную всероссійскую и даже міровую извѣстяость стяжали себѣ знаменитымъ „усмиреніемъ» Забайкалья эти генералы. Имена ихъ повторялись съ ужасомъ и трепетомъ, газеты называли ихъ съ большой опаской и едва рѣшались говорить о творимыхъ ими расправахъ на Забайкальской желѣзной дорогѣ. Но все таки писали и говорили объ этихъ генералахъ достаточно, чтобы общество представляло бы ихъ себѣ совершенно ясно, что за циркулируемыми легендарными слухами о ихъ дѣятельности скрывалась страшная потрясающая трагедія не-нужныхъ безчисленныхъ убійствъ-казней, тѣлесныхъ расправь и проч. Только общество не знало подробностей этихъ подвиговъ „мирныхъ» завоевателей забайкальскихъ станцій.

Бывшій начальникъ II отдѣл. службы движенія забайкальской ж.-д., H. А. Усовъ, въ двухъ, изданныхъ имъ въ Харбинѣ, брошюрахъ описываетъ изумительвыя, потрясающія душу подробности расправъ на Забайкалѣ, творившихся генералами Ренненкампфомъ и Меллѳръ-Закомельскимъ. По понятнымъ причннамъ, эти книжки не могли видѣть свѣтъ, такъ какъ въ нихъ подробно и ярко описаны эти подвиги, на которыхъ сейчасъ я остановлю вниманіе читателей. Уже послѣ „усмиренія Забайкалья» Меллеръ-Закомельскій довольно опредѣленно проявилъ себя въ Прибалтійскомъ краѣ, о чемъ въ свое время много говорила и «легальная» пресса. Потому останавливаюсь на дѣятельности забайкальскихъ ка-рательныхъ отрядовъ въ началѣ 1906 г.

Ограничусь краткими данными, провѣренными по вышеупомянутымъ воспоминаніямъ г. Усова. На станціи „Мысовая» 19 января была пролита первая кровь. Меллеръ-Закомельскій разстрѣлялъ 6 человѣкъ. Послѣ гене-ралъ Ренненкампфъ повѣсилъ б человѣкъ, разстрѣлялъ — 13. Многое множество людей было сослано на каторгу, брошено въ тюрьмы по ничтожнымъ, случайнымъ, вовсе ничѣмъ не провѣрѳннымъ подозрѣніямъ. Число ихъ неизвѣстно. Меллеръ-Закомельскій разстрѣлялъ тоже 13 человѣкъ. Это все зарегистрованныя цифры. А сколько было невѣдомо какъ и гдѣ казненныхъ, не внесенныхъ въ оглашенные списки? И хотя въ январѣ на забайкальской дорогѣ рѣпштельно нечего было усмирять, къ ней съ двухъ концовъ, „усмиряя» и „карая» придвигались отряды: Ренненкампфъ —съ востока, и Меллеръ-Закомельскій — съ запада. T. Усовъ такъ описываетъ историческую встрѣчу двухъ отрядовъ царскихъ опричниковъ.

„Пріѣхавъ на станцію „Мурино», я. прежде всего, спросилъ назначеніе поѣздовъ. Получплъ отвѣтъ: едетъ генералъ Меллеръ-Закомельскій съ „семеновцами». Депеша о назначеніи передана наполовину, потому что въ Слюдянкѣ некому передавать. Вся смѣна тетѳграфистовъ перепорота; остальные — разбѣжались. Невеселыя мысли овладѣли мною, — что это за таинственность? . Около 10 часовъ вечера подошелъ первый „боевой» поѣздъ. Такихъ поѣздовъ я еще не видѣлъ. Только что поѣздъ остановился, его окружили солдаты, а изъ поѣзда вышли дежурный по эшелону, довольно полный капитанъ съ черной бородой и ревизоръ движенія Кульчицкій; послѣдній подбѣжалъ ко мнѣ и сказалъ: — Идите въ задній вагонъ начальника I отд., а съ ними ради Бога, ничего не говорите!

Ужасъ! Ужасъ. » Г. Усовъ поѣхалъ съ этимъ поѣздомъ. Изъ разговоровъ съ Меллеръ-Закомельскимъ и офицерами отряда выяснилось, что опредѣлеинаго маршрута у отряда еще не было; но чувствовали какое-то соревнованіе съ отрядомъ Ренненкампфа, какое-то страшное соперничество. — Эхъ, хорошо бы уговорить нашего генерала ѣхать безъ остановки и „взять» 1InTy раньше Ренненкампфа, — сказалъ какъ-то въ разговорѣ одинъ изъ офицероръ. Они точно ревновали къ отряду Ренненкампфа свои возможные лавры въ Читѣ, въ которой, къ слову сказать, тогда было уже спокойно. — Ренненкампфъ расправится; вѣдь, это звѣрь, — говорилъ другой офицеръ, — перевѣшаетъ забастовщиковъ, каісь собакъ, шкуру спустить нагайками. Отрядъ ѣхалъ и арестовывалъ по дорогѣ „подозрительныхъ». И никто не зналъ, кто и почему „подозрителенъ». Часто арестованныхъ отпускали, часто везли съ поездомъ. А однажды одинъ студѳнтъ и одинъ теіникъ, арестуемые^ робко попросили полномочій, имъ Заботкинъ отвѣтидъ: — На будущее время, когда васъ спрашиваютъ, кто ,вы та* кіе, вы должны отвѣчать, а не спрашивать полномочія; я ваш» могъ бы показать пояномочія, разложить васъ и отодрать на гайками. А какъ и почему арестовывали явотвуегъ, напримѣръ, ивъ слЬдующих словь подполк. Заботкишц свазааныхъ г. Марцинкѳвичу: Надо арестовать бывшаго и настоящаго старшнхъ теле-графистовъ, а также и контролеръ-механнка Немельцева; его фивіономія мнѣ показалась очень подозрительной, когда пороли телеграфистовъ въ Слюдянкѣ.
Но. послѣ оказалось, что они были даже внѣ всякихъ подозрѣній въ „неблагонадежности**. Недурная картина рисуется дальше: „. Г. Марцинкевичъ сказалъ что-то по-французски подполковнику Заботкину, послѣ чего взяли телеграфиста Яцуна и уведи, а спустя 2 минуты въ контору ворвался началышкъ станціи Бакманъ, на которомъ буквально не было лица. Въ отворенную дверь ворвались душу раздирающіе крики и подп. Заботкинъ сказалъ: — Ну, теперь можно ѣхать!
Мы вышли и въ корридорѣ я увидѣлъ, что, прислонясь юъ стѣнѣ, въ накинутомъ на плечи пальто, которое было въ снѣгу, едва держась на ногахъ, стоить истерзанный телѳграфисть Яцунъ (пять минуть назадъ вѣрившій въ наступившую „весну**). Взглядъ, брошенный Яцуномъ на Марцинкевича и Забот-кина, я никогда не забуду; въ этомъ взглядѣ выражалось одновременно и страшная безысходная тоска, и мука, и нѣмой укоръ. Кавалооь, онъ спрапшвалъ: аа что вы истерзали меня? За что надругались надо мной. . Вошелъ Заботкинъ. — Ну, что, кончили? всыпали многимъ? — спросили офицеры. — Всего одному, да мало всыпали; виноватъ полковникъ, не понялъ меня,. — отвѣчаетъ Марцинкевичъ и продолжаетъ: — Хорошо бы для острастки выпороть хотя одного начальника почтовой конторы. Оотомъ офицеры пошли спать. Марцинкевичъ, по приказу котораго пороли телеграфистовъ, быль чиновникъ. Одинъ капитанъ (коего полная характеристика ниже) даетъ ему такую характеристику. — Чиновникъ онъ маленькій, всего титулярный совѣтникъ, но личность способная и замѣчательная; несомнѣнно, далеко пойдеть! Можете представить, выслужилъ пенсію уже 22 года. 8 мѣсяцевъ въ Порть-Артурѣ пробылъ — засчитали Il лѣт». Вернулся въ Петербургъ — послали его по почтовымъ забастовкаиъ, за каждую командировку прибавляли годъ па пенсію давали отъ 2 до 3 тысячъ.
Полковнику Сыропятову (начальнику жандармскаго управленія сибирск. ж.-д.) онъ такъ понравился, что тотъ прѳдлагалъ ему даже поступить къ нему на службу. Сейчасъ Константинъ Владиміровичъ Марцинкевичъ состоитъ чиновникомъ особыхъ поручевій при главномъ началь- нике почтъ и телеграфовъ и командированъ съ нами.
A послѣ, ңогда зашѳлъ разговоръ о безпорядкахъ и забастовкахъ, тотъ-же капитанъ разсказывалъ, видимо, съ удовольствіемъ, какъ „хорошо усмиряли». — Когда намъ приходилось дѣйствовать прикладами, мы били преимущественно по груди; побьешь, а утромъ человѣкъ готовъ. Недурно. И этимъ не исчерпываются циничныя откровенности капитана.

Продолжение следует.

PS. Собственно, из таких мелочей, которые каратели походя совершали в процессе подавления революции, затрагивая вполне лояльных царскому режиму людей и вызревал тот костер недовольства, который позднее сожрал изнутри армию Колчака, ибо в 1918-1919 годах еще вполне хорошо помнили художества старой власти.

PS2. Касательно же самого Ренненкампфа, то в годы Первой мировой войны, он был среди косвенных виновников катастрофы русской армии под Танненбергом, причем еще при царе против него велось дело по факту различных злоупотреблений, правда до суда дело так и не дошло. А вот у большевиков для бывшего карателя время нашлось — весной 1918 года расстрелян по приказу Антонова-Овсиенко.

Источник

Карательная экспедиция лейб-гвардии Семеновского полка, 1905 год

В 1905 году, будучи командиром 10-й роты, я с остальным составом полка выезжал в Москву на подавление революции. Во главе полка стоял генерал Мин. Командиром 3-го батальона, в который входила моя рота, был полковник Риман. Весь 3-й батальон с карательной экспедицией по прибытии в Москву был отправлен по линии Казанской железной дороги. Моя рота выехала и заняла станцию Голутвино. На этой станции нами было расстреляно около 30 человек, из коих один арестованный с оружием рабочий-железнодорожник был мною пристрелен лично. На станции Голутвино, в сравнении с другими станциями этой дороги, было расстреляно большее количество рабочих.
В моем подчинении был поручик Поливанов Алексей Матвеевич, который по моему приказанию лично руководил расстрелами и подавал команду. В экспедиции Московской были, как я сейчас припоминаю, еще Шрамченко и Шелехов. Возможно, что машинист Ухтомский был расстрелян на станции Голутвино, но не мною и не моей ротой. За подавление революции 1905 года все офицеры получили награды. Мне дали Анну 3-й степени.

Читайте также:  Эти знаки предупреждают вас поезд и три полоски

Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Поливанова Алексея Матвеевича, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО по делу № 4540.

г. Ленинград, 26 ноября 1930 г.

В период экспедиции Семеновского полка в Москву я принимал в ней участие в составе 10-й роты, командиром коей был Сиверс. Я командовал полуротой. Рота входила в состав батальона, коим командовал полковник Риман. Задача батальона состояла в ликвидации революционного движения на Московско-Казанской железной дороге. Рота занимала станцию Голутвино, где ею были произведены расстрелы. Я принимал участие, как и остальные офицеры, в обысках и расстрелах по приказанию полковника Римана, который приказал офицерам при обнаружении оружия пристреливать рабочих на месте.
Полуротой под моей командой было расстреляно человек пятнадцать. В числе их помню начальника станции Голутвино и его помощника, остальные были, очевидно, рабочие. Приведены они были со станции Риманом и Сиверсом. Конвоировала их моя полурота за железнодорожные пути, где они были расстреляны. Команда была подана солдатам мною, что-то вроде «кончай». Когда до этого я колебался, говоря Риману, что я не смогу, то тот сказал мне, что «я Вас самого расстреляю». После чего я все выполнил. Лично я никого не пристрелил из револьвера, как делал это Риман, это я отрицаю.
Кого и как пристрелил Сиверс — я не видел. Кем в Коломне из офицеров производились расстрелы мне не известно, мое участие там выражалось лишь в производстве обысков. Риманом в Голутвино при мне лично был застрелен какой-то рабочий, захваченный цепью солдат нашей роты при наступлении на Голутвино, он вышел навстречу с белым флагом, а Риман подскочил к нему и застрелил его.

Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Шрамченко Владимира Владимировича, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО

г. Ленинград, 30 ноября 1930 г.

По приезде на станцию Перово нашей роте было дано задание: очистить Перово от революционеров, расстреливать лиц, у которых будет найдено оружие, и т.д. Впервые приказ был осуществлен на помомощнике начальника станции, который был штыками заколот. По команде командира роты Зыкова, потом и по моей на станции Перово был открыт огонь по крестьянам. Лично мною после Зыкова команда «Открыть огонь» была дана два раза. Команда «Открыть огонь» второй раз была дана роте тогда, когда она мной и Зыковым была развернута в цепь для стрельбы по крестьянам, разгружавшим вагоны. В результате стрельбы солдатами нашей роты убито 10 человек крестьян, но точно не помню. Уточняю: цифра 10 человек убитых падает исключительно на мою полуроту.
К изложенному добавляю, что по имеющимся материалам мной лично был арестован священник. Расстрел Эшукова по моему приказанию я отрицаю, но думаю, что расстрелял Зыков, так как на станции оставались мы вдвоем с Зыковым.

Из протокола дополнительного допроса обвиняемого Шрамченко Владимира Владимировича, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО

г. Ленинград, 27 ноября 1930 г.

По приезде на станцию Перово, несколько солдат, под личной командой Римана, штыками закололи пом. нач. станции. Как фамилия жертвы — мне не известно. Во время взятия в штыки Начальника станции, присутствовал. Рядом с указанной сценой ротный фельдшер (12 роты) перевязывал 9-тилетнего ребенка, раненого солдатами экспедиции. При перевязке ребенка с моей стороны была оказана помощь фельдшеру.
Со слов офицеров полка слышал, что на ст. Голутвино был расстрелян машинист Ухтомский и еще 30 человек. В расстреле Ухтомского, если не ошибаюсь, участвовали солдаты и офицеры 9 роты, под командой капитана Швецова. Как зовут Швецова — не помню.
Из разговоров офицеров мне было известно, что особыми зверствами отличался Аглаимов — адъютант одного из батальонов. Аглаимова зовут Сергей Петрович. Зверство его выражалось в том, что собственноручно из нагана расстреливал взятых в плен, за что получил высший орден Владимира 4-й степени. Наряду с Аглаимовым такими же зверствами отличались братья Тимроты. Из разговоров с Поливановым или Сиверсом в ДПЗ узнал, что они находятся за границей.

Из донесения в ПП ОГПУ в ЛВО о пресненской операции в Москве в декабре 1905 года

г. Ленинград
Следственное дело № П-67738

Из того, что мне позднее уже удалось узнать отрывочно от штабс-капитанов Тимрота 2-го и Рихтера, я помню лишь следующее. Риман решился избавить офицеров от неприятности расстреливать и, как человек очень пунктуальный, служебно-исполнительный, не допускавший рассуждений при отданном приказе, в точности исполнил предписание и лично расстрелял (а, по-моему, судя по рассказам, убил из револьвера) лиц, бывших в списке, причем не давал им опомниться, а сразу же, найдя, действовал, не стесняясь местом, где была встреча.
Даже Тимрот 2-й и Рихтер с ужасом говорили об этом деле. Среди офицеров шли, кроме того, толки, что наиболее зверски действовал капитан Майер, чему я охотно верю, так как даже солдаты в роте его ненавидели и с ним позднее произошел в полку случай, когда на приветствие (в лагере, в 1906 году) рота ему не ответила (редчайший случай в гвардии).
В дальнейшем для полноты рассказа считаю нужным сказать, что летом 1906 года было разрешено представить 40 человек офицеров к награде. Все получили очередные награды, а 5 человек вне всякой нормы, а именно: полковник Риман, капитан Зыков, штабс-капитаны Тимрот 2-й и Свечников и поручик Аглаимов — Владимира 4-й степени, что обходило несколько очередных орденов.
В августе, 13-го числа 1906 года . Мин убит на вокзале в Петергофе какой-то женщиной несколькими пулями в спину.
В тот вечер мне только Аглаимов сказал, что 5 дней назад Мин и несколько офицеров были предупреждены письмами, что их убьют; письма были подписаны боевой организацией партии социалистов-революционеров. Позднее я узнал, что письма получили: Мин, Риман, Зыков, Сиверс и Аглаимов. Тут же вечером Аглаимов просил помочь ему взять Римана и перевезти его на квартиру Зыкова на Фонтанке, 145. Позднее я уже узнал, что после 12 часов ночи Аглаимов перевез Римана от Зыкова к себе на квартиру в офицерский флигель.
На следующий день (кажется, так) Риман с женою в статском платье и, если не ошибаюсь, загримированный выехал за границу. Он вернулся только через год, летом 1907 года, прямо в лагерь, в статском платье, с большой бородой. Позднее он мне лично говорил, что даже за границей ему все время приходилось менять место жительства, о чем его предупреждали какие-то агенты, приставленные для его охраны. Даже в Испании он был кем-то узнан и ему пришлось спешно уехать, ибо агенты не ручались за его безопасность. Вот все то, что я в настоящее время помню по делу о Московском восстании и до смерти Мина.

Командир лейб-гвардии Семеновского полка Г.А. Мин

В декабре 1905 года Мин во главе Семеновского полка усмиряет Московское восстание. По воспоминаниям современников, Мин сам вызвался провести операцию, буквально уговорив Николая II отправить семеновцев на подавление бунта. Семеновский полк прибыл в Москву 15 декабря 1905 года, к новому году порядок в столице был восстановлен.
В декабре 1905 года командующий Семеновским полком полковник Мин назначил полковника Н.К. Римана командиром специального карательного отряда.
В Голутвине Риман творил расправу на глазах и своих же солдат, и большого количества свидетелей, не жалея ни подростков, ни стариков.

До этого полковник Риман учавствовал в событиях Кровавого воскресенья 9 января 1905 года в качестве одного из командующих расстрелом и разгоном демонстрации.
Исполнение Мином задачи было признано «блестящим». 7 января 1906 года Мин был произведен царем в генерал-майоры и зачислен в Свиту Его Императорского Величества, а также награжден орденом св. Владимира 3-й степени.

13 августа 1906 года генерал-майор Г. А. Мин был убит на станции Новый Петергоф несколькими выстрелами в спину эсеркой Зинаидой Коноплянниковой. Убийство было публичным, на станции было много народу.

По полковнику Н.К. Риману большинство источников сходятся в том, что полковник Н.К. Риман был арестован в феврале или начале марта 1917 года и расстрелян если не сразу, то вскоре после Октябрьской революции.

офицеры лейб-гвардии Семеновского полка

После Октябрьской революции лейб-гвардии Семеновский полк полк был переформирован в 3-й стрелковый, в 1919 отправлен воевать против Юденича, на сторону которого полк сразу же и перешел. В сражениях против красных полк потерпел поражение, отступил в Эстонию, где и разоружился, несколько бесславно завершив свою трехвековую историю. Часть офицеров-семеновцев и рядовых вернулись в Ленинград, где осели на разных сугубо гражданских работах. Лишь некоторые из них поддерживали отношения друг с другом, сводившиеся в основном к бытовым делам вроде продажи и обмена вещей.

В 1930 году в Ленинграде обнаружился «контрреволюционный военно-офицерский заговор», в орбиту которого попало и несколько бывших офицеров-семеновцев. Так как о заговоре арестованные в общем-то мало знали, то им пришлось рассказывать на допросах о своем участии в подавлении революции 1905 года. С самих событий к тому времени прошло уже 25 лет, большинство основных действующих лиц были давно мертвы.
Одиннадцать человек получили смертный приговор, девятерых осудили на различные сроки лишения свободы и отправили в лагеря, одного оправдали. В марте 1989 года всех осужденных по делу Семеновского полка реабилитировали.

Источник