Громыхая и стуча несется поезд



Анонимный конкурс Антоновские яблоки

В сентябре хочется чего-то по-настоящему осеннего, вкусного. А что может быть вкуснее антоновских яблок? Временные Хроники приглашают вас принять участие в анонимном конкурсе АНТОНОВСКИЕ ЯБЛОКИ!

Перед вами цитаты из рассказа Ивана Бунина «Антоновские яблоки». Ваша задача — написать стихотворение по одной из них.

1. Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и — запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести.

2. Долго прислушиваемся и различаем дрожь в земле, дрожь переходит в шум, растет, и вот, как будто уже за самым садом, ускоренно выбивают шумный такт колеса: громыхая и стуча, несется поезд. ближе, ближе, все громче и сердитее. И вдруг начинает стихать, глохнуть, точно уходя в землю.

3. А черное небо чертят огнистыми полосками падающие звезды. Долго глядишь в его темно-синюю глубину, переполненную созвездиями, пока не поплывет земля под ногами. Тогда встрепенешься и, пряча руки в рукава, быстро побежишь по аллее к дому. Как холодно, росисто и как хорошо жить на свете!

4. На ранней заре, когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы, распахнешь, бывало, окно в прохладный сад, наполненный лиловатым туманом, сквозь который ярко блестит кое-где утреннее солнце, и не утерпишь — велишь поскорее заседлывать лошадь, а сам побежишь умываться на пруд. Мелкая листва почти вся облетела с прибрежных лозин, и сучья сквозят на бирюзовом небе. Вода под лозинами стала прозрачная, ледяная и как будто тяжелая.

5. Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета, который с июня лежит на окнах.

6. После водки и еды чувствуешь такую сладкую усталость, такую негу молодого сна, что как через воду слышишь говор.

7. А вечером на каком-нибудь глухом хуторе далеко светятся в темноте зимней ночи окна флигеля. Там, в этом маленьком флигеле, плавают клубы дыма, тускло горят сальные свечи, настраивается гитара.

8. Помню, у нас в доме любили в эту пору «сумерничать», не зажигать огня и вести в полутемноте беседы. Войдя в дом, я нахожу зимние рамы уже вставленными, и это еще более настраивает меня на мирный зимний лад.

9. Потом примешься за книги, — дедовские книги в толстых кожаных переплетах, с золотыми звездочками на сафьянных корешках. Славно пахнут эти, похожие на церковные требники книги своей пожелтевшей, толстой шершавой бумагой! Какой-то приятной кисловатой плесенью, старинными духами.

10. Проснешься и долго лежишь в постели. Во всем доме — тишина. Слышно, как осторожно ходит по комнатам садовник, растапливая печи, и как дрова трещат и стреляют. Впереди — целый день покоя в безмолвной уже по-зимнему усадьбе. Не спеша оденешься, побродишь по саду, найдешь в мокрой листве случайно забытое холодное и мокрое яблоко, и почему-то оно покажется необыкновенно вкусным, совсем не таким, как другие.

11. Но ветер не унимался. Он волновал сад, рвал непрерывно бегущую из трубы людской струю дыма и снова нагонял зловещие космы пепельных облаков. Они бежали низко и быстро — и скоро, точно дым, затуманивали солнце. Погасал его блеск, закрывалось окошечко в голубое небо, а в саду становилось пустынно и скучно, и снова начинал сеять дождь. сперва тихо, осторожно, потом все гуще и, наконец, превращался в ливень с бурей и темнотою.

Конкурс проводится анонимно, все стихотворения высылаются мне на почту:
hroniki2014@mail.ru . Если от меня не поступил ответ о приёме стихотворения, пожалуйста, напишите об этом в рецензиях к данному анонсу.

ВНИМАНИЕ. Пожалуйста, подписывайтесь своим стихирским псевдонимом.

Стихотворения на конкурс принимаются в соответствии с Правилами http://www.stihi.ru/2014/03/23/5740

До окончания конкурса размещать свои стихи на авторской страничке нельзя. Надеюсь, что будет весёлая Угадайка.

Тексты произведений будут размещены одновременно, непосредственно перед голосованием.

На конкурс принимаются ТОЛЬКО НОВЫЕ стихи — до двух (при небольшом количестве участников — до трёх) произведений от одного автора размером от 8 до 40 строк.

Стихотворения сверх объявленного лимита (по количеству и размеру) с удовольствием примутся во внеконкурсные.

Источник

1. Пейзаж-персонаж. К 150-летию Бунина

Волка кормит природа. Он держится на максимальной дистанции от людской работы и общественных устоев. Таков в литературе Бунин.
Читать его прозу – значит, вместе с ним стремительно бежать по планете, быстро фиксируя лишь то, что доступно пяти внешним, плотским чувствам: чаще – зрению, слуху, обонянию, реже – осязанию и вкусу. Встречаешь то и дело крестьян, но они … не связаны в рассказах с землей. Если в прозе важная роль отведена женщине, то далекой от семейных забот, от материнства. В поле зрения попадают даже гениальные литераторы, но … без своих творческих достижений.
Долой недоумения! На огромной скорости любая попытка размышлений нелепа. Способность к умозаключениям (ее еще называют интеллектом) тут лишний груз, каждая абстрактная категория – препятствие на пути, а делать выводы – значит, спотыкаться, падать, а то и разбивать себе голову. Важны только звуки, краски, запахи…
Пожалуй, в романе «Жизнь Арсеньева» именно об этом предупреждал сам Бунин: «Писать! Вот о крышах, калошах, спинах надо писать, а вовсе не затем, чтобы «бороться с произволом и насилием, защищать угнетенных и обездоленных, давать яркие типы, рисовать широкие картины общественности, современности, ее настроений и течений!»
Но даже вняв этому предупреждению, постичь тайну Бунина непросто. К примеру, в рассказе «Антоновские яблоки» дается представление о богатом саде. В праздники сюда толпами валят покупатели. Ночами яблоки на продажу отправляются обозами.
Невольно у меня возникал образ удачливых хозяйственников, хотелось знать о них больше. Но Бунин не считает нужным приближаться не только к их рациональным, разумным садоводческим действиям, но даже к плодовым деревьям. Об этом ни слова. Зато его внимание привлекает все, что есть иррационального в саду: неизвестно зачем разросшиеся кленовые аллеи, рябины, неведомо почему очутившиеся на голове одной из покупательниц «рога», ни с того ни с его сильно пахнущие краской сарафаны девок-однодворок, вдруг раздающийся грохот выстрела…
Может быть, он это делает неспроста? От привычных представлений о русском реализме избавиться непросто. «Кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы», «сытое квохтанье дроздов в коралловых рябинах» описаны так ярко, что опять же думалось о продолжении, и тянулся за этим новый образ: о постепенном запустении сада, обеднении его хозяев, а заодно и тех девок-однодворок. Может быть, не богатство, а, наоборот, бедность хотел показать автор? Но память опять наталкивалась на строгое предупреждение Бунина в том же романе: «Социальные контрасты!» – думал я едко, в пику кому-то… На Московской я заходил в извозчичью чайную, сидел в ее говоре, тесноте и парном тепле, смотрел на мясистые, алые лица, на рыжие бороды, на ржавый шелушащийся поднос, на котором стояли передо мной два белых чайника с мокрыми веревочками, привязанным к их крышечкам и ручкам… Наблюдение народного быта? Ошибаетесь – только вот этого подноса, этой мокрой веревочки!»
И я, чтобы не ошибаться, разворачивал мысль в направлении, противоположном социальному. И в душе начинала расти догадка: проза Бунина – о том, что хаосом уже было покорено мироздание на каждом клочке России. Подтверждений тому тьма. Иррациональные подробности, эпизоды чуть ли не самые яркие в каждом бунинском рассказе. Ни с того ни с сего стреляет из ружья барчук в «Антоновских яблоках», отдаются мужчинам женщины в книге «Темные аллеи», бьет по боку молотком дружелюбную собаку зажиточный крестьянин в «Заботе»… «Вот о крышах, калошах, спинах надо писать,» – в своем романе и сам Бунин это вещает ни с того ни с сего! Дикая природа, о которой почти ничего не говорят дикие герои у дикого, по сути, автора. Может быть, это проповедь самобытного пророка перед бедствиями революции – предупреждение всему человечеству?
Долго мне казалось, что я познал всего Бунина. Но и эта гипотеза разрушилась однажды, когда я, бегло и с удовольствием просматривая еще раз «Антоновские яблоки», вдруг заметил, что в воображении барчука перед выстрелом появляется образ ада.
Сначала в ночном саду запахло дымом. Потом барчук увидел огонь: «… точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком». Разумеется, тут же материализовались и черти, и мир теней: «и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням. То по всему дереву ляжет черная рука в несколько аршин, то четко нарисуются две ноги – два черных столба. И вдруг все это соскользнет с яблони – и тень упадет по всей аллее, от шалаша до самой калитки…»
Наконец, настал черед и адским звукам: «Долго прислушиваемся и различаем дрожь в земле. Дрожь переходит в шум, растет, и вот, как будто уже за самым садом. Ускоренно выбивают шумный такт колеса: громыхая и стуча, несется поезд… ближе, ближе. Все громче и сердитее… И вдруг начинает стихать, глохнуть, точно уходя в землю…»
Наступила тишина. Ад не воцарился на земле. Высшие силы, связанные с «бриллиантовым созвездием Стожар», «огнистыми полосками падающих звезд», победили. И выстрел барчука из ружья знаменует собой салют в их честь!
Объяснено это, как видим, совсем непривычно. Мотив для выстрела дан барчуку не его психологией, не обществом, а предметным миром, главным образом, природой. Но от моей гипотезы о всероссийском хаосе не осталось и следа!
Дальше – больше. Такого вида мотив постепенно становился мне привычным. Природа преобразует, например, воображение Таты, главной героини рассказа «Заря всю ночь». Проснувшись и выйдя в потемках в сад, девушка ощутила себя чуть ли не в раю, где предчувствуемый ею подлинный, настоящий жених, как показалось ей, и Бог были с ней рядом. И утром Тата, вопреки воле отца, решила отказать жениху реальному, который, впрочем, ни с того ни с сего стал стрелять галок в том же саду.
Первооткрывателем Бунина назвать я не решился. Федор Тютчев утверждал еще в 1836 году:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.
А в 1847 году Сергей Аксаков написал вступление к своим «Запискам об уженье рыб», в котором голос природы изображал врачующим людей, а растворенную в ней любовь к ним исполинской: «Вместе с благовонным, свободным, освежительным воздухом вдохнете вы в себя безмятежность мысли, кротость чувства, снисхождение к другим и даже к самому себе».
Но только у Бунина пейзаж прямо влияет на весь диапазон поступков: пробуждает то агрессию, то дружелюбие, то жажду деятельности, то апатию и скуку… Холодным дождливым утром главный герой повести «Деревня» Тихон Красов нарывается на грубость работника, бьет того по зубам и гонит прочь. Но вот погода проясняется. Увидев, что работник без спроса вернулся, Красов мгновенно воспринимает это как должное и будничным голосом дает хозяйские указания. Рассказ, в котором мужчина и женщина теряют голову от влечения друг к другу, а после бурной связи расстаются, даже не познакомившись, носит у Бунина название «Солнечный удар».
Как подсчитала Светлана Зеленцова, кандидат филологических наук, сотрудница Орловского госуниверситета, в каждом втором прозаическом произведении Бунина 1910-х годов у описаний природы – функции сюжетной мотивировки, предвестия дальнейших событий.
«Особенно часто, – добавляет Светлана Владимировна, – пейзаж играет значительную роль в завязке и развитии действия в рассказах о русской деревне: в «Ночном разговоре» на беседу о совершенных ими убийствах героев толкает таинственная, «странная» ночь и «глухой неприязненный шум» северо-восточного ветра; мрачный лесной пейзаж мотивирует странное помешательство героя рассказа «Ермил»; гроза, сверкающие молнии и бегущий «по горячечно-шумящим хлебам» ветер вызывает странное, мистическое видение Ильи Пророка героем «Жертвы»; зимняя ночь и мертвый блеск месяца «на сумрачном горизонте» до предела обостряют болезненное состояние героя рассказа «Игнат» и толкают его на убийство». («Сюжетно-композиционная функция пейзажа в рассказах И.А. Бунина на материале произведений до 1917 года»)
В отличие от Тютчева и Аксакова, Бунин не избирает природу поводом для публицистики, поучений, деклараций, менторства. Даже адресом для ораторствования она в его текстах не является: повторяю, за редчайшими исключениями, героями его прозы пейзажи нигде не обсуждаются, почти нет об этом диалогов! Но природа в рассказах невозмутимо и прочно стоит в ряду ключевых персонажей – как равное им по значению действующее лицо. Не признав этого равенства, не понять, по-моему, Бунина.
А ведь он всего лишь возвратился к истокам, к древнерусской литературе. Вспомним, к примеру, «Слово о полку Игореве». Знаменитый Александр Николаевич Афанасьев писал, что природа и преимущественно солнце шлют Игорю печальные предвещания, которые потом и сбываются.
А с увеличением света русскими связывались, по мнению великого фольклориста, идеи счастья, добра, изобилия и богатства. Эту связь Бунин тоже материализует в своих рассказах. В «Ночном разговоре» свет запечатлевается в трех ракурсах: «Но весной, когда по всем улицам города текли и дрожали ослепительным блеском ручьи, когда в классах горели от солнца белые подоконники, солнцем был пронизан голубой дым учительской…» Далеко не случайная для Бунина длиннота!
Идея добра и счастья возникает в голове гимназиста, главного героя, сразу после этих повторов-сигналов, часто у Бунина свидетельствующих: ключевой персонаж, пейзаж, вступил в действие! Гимназист вскоре идет в народ: все лето работает с мужиками, кажущимися ему, по сути, плохо воспитанными, но очень добрыми детьми.
«Мысль о погибели солнца и других светил необходимо возбуждала представление разрушающейся вселенной», – добавляет Афанасьев. Бунин и это демонстрирует. В «Ночном разговоре» приведены соответствующие повторы-сигналы: леденеющее небо с кажущимися безжизненными звездами висит и над окрестностями, и над укладывающимися спать мужиками; к работникам постепенно, на протяжение четырех абзацев, приближаются порывы ветра, шумящего то холодно в саду, то тревожно и неприязненно на валу. Наконец, прохлада коснулась лиц, и завязался разговор об убийствах. Гимназист почувствовал, что поддерживаемая одним его воображением «идиллическая вселенная» непогодой разрушена. И хотя мужики, в сущности, говорили лишь о своем участии в социальных и бытовых конфликтах, где им приходилось идти на убийство, чтобы самим уцелеть или не быть наказанными, мальчик, не желая во все это вникать, ушел от них насовсем.
Связь Бунина с древнерусскими текстами и сделала, по-моему, из него мировой величины художника. Связь непростая. Новизна в том, что в отличие от сказок и того же «Слова», природа у Бунина, как в реальности, бессловесна: солнце, ненастье не произносят речей, пророчеств, увещеваний.
Догадаться о влиянии пейзажа на героев читатель обязан самостоятельно. Его задачу Бунин еще и усложняет, привязывая, скажем, к тем же повторам-сигналам несущественные, необязательные подробности. Такую, считавшуюся в его время прогрессивной манеру он перенял у Чехова: чтобы все, мол, выглядело случайным, как в жизни.
В итоге получилась странная картина. Пейзаж, ключевой персонаж, влияет на героев … словно из-за кулис!
Новое – это хорошо забытое старое. Сделаем акцент на второй части поговорки. Про сказки и древнерусскую литературу забывали многие современники Бунина, не говоря уж о «советских потомках». Они видели за кулисами у него не природу: то гниющее самодержавие, то разлагающуюся общественность…
Даже повторы-сигналы были прочувствованы далеко не всеми. Юрий Олеша, один из самых сердитых критиков Бунина, в книге «Ни дня без строчки» писал: «… получается такое впечатление, будто присутствуешь на некоем сеансе, где демонстрируется какое-то исключительное умение – в данном случае определять предметы».
Но и эти мнения уходят в прошлое. А утверждение: волка кормит природа – не устаревает!

Читайте также:  Маршрут движения поезда 041

Спасибо за исследование. Я не знаток Бунина. Читал только «Темные аллеи». Да, своеобразное восприятие у этого писателя, немного отстраненное. Мастеровит в словах, описаниях. Впечатление от описания женских судеб — гнетущее.

Источник

Громыхая и стуча несется поезд

АНТОНОВСКИЕ ЯБЛОКИ
. Вспоминается мне ранняя погожая осень. Август был с теплыми дождиками, как будто нарочно выпадавшими для сева, с дождиками в самую пору, в середине месяца, около праздника св. Лаврентия. А "осень и зима хороши живут, коли на Лаврентия вода тиха и дождик". Потом бабьим летом паутины много село на поля. Это тоже добрый знак: "Много тенетника на бабье лето — осень ядреная". Помню раннее, свежее, тихое утро. Помню большой, весь золотой, подсохший и поредевший сад, помню кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и — запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести. Воздух так чист, точно его совсем нет, по всему саду раздаются голоса и скрип телег. Это тархане, мещане-садовники, наняли мужиков и насыпают яблоки, чтобы в ночь отправлять их в город, — непременно в ночь, когда так славно лежать на возу, смотреть в звездное небо, чувствовать запах дегтя в свежем воздухе и слушать, как осторожно поскрипывает в темноте длинный обоз по большой дороге. Мужик, насыпающий яблоки, ест их сочным треском одно за одним, но уж таково заведение — никогда мещанин не оборвет его, а еще скажет:

— Вали, ешь досыта, — делать нечего! На сливанье все мед пьют.

И прохладную тишину утра нарушает только сытое квохтанье дроздов на коралловых рябинах в чаще сада, голоса да гулкий стук ссыпаемых в меры и кадушки яблок. В поредевшем саду далеко видна дорога к большому шалашу, усыпанная соломой, и самый шалаш, около которого мещане обзавелись за лето целым хозяйством. Всюду сильно пахнет яблоками, тут — особенно. В шалаше устроены постели, стоит одноствольное ружье, позеленевший самовар, в уголке — посуда. Около шалаша валяются рогожи, ящики, всякие истрепанные пожитки, вырыта земляная печка. В полдень на ней варится великолепный кулеш с салом, вечером греется самовар, и по саду, между деревьями, расстилается длинной полосой голубоватый дым. В праздничные же дни коло шалаша — целая ярмарка, и за деревьями поминутно мелькают красные уборы. Толпятся бойкие девки-однодворки в сарафанах, сильно пахнущих краской, приходят "барские" в своих красивых и грубых, дикарских костюмах, молодая старостиха, беременная, с широким сонным лицом и важная, как холмогорская корова. На голове ее "рога", — косы положены по бокам макушки и покрыты несколькими платками, так что голова кажется огромной; ноги, в полусапожках с подковками, стоят тупо и крепко; безрукавка — плисовая, занавеска длинная, а понева — черно-лиловая с полосами кирпичного цвета и обложенная на подоле широким золотым "прозументом".

— Хозяйственная бабочка! — говорит о ней мещанин, покачивая головою. — Переводятся теперь и такие.

А мальчишки в белых замашных рубашках и коротеньких порточках, с белыми раскрытыми головами, все подходят. Идут по двое, по трое, мелко перебирая босыми ножками, и косятся на лохматую овчарку, привязанную к яблоне. Покупает, конечно, один, ибо и покупки-то всего на копейку или на яйцо, но покупателей много, торговля идет бойко, и чахоточный мещанин в длинном сюртуке и рыжих сапогах — весел. Вместе с братом, картавым, шустрым полуидиотом, который живет у него "из милости", он торгует с шуточками, прибаутками и даже иногда "тронет" на тульской гармонике. И до вечера в саду толпится народ, слышится около шалаша смех и говор, а иногда и топот пляски.

К ночи в погоду становится очень холодно и росисто. Надышавшись на гумне ржаным ароматом новой соломы и мякины, бодро идешь домой к ужину мимо садового вала. Голоса на деревне или скрип ворот раздаются по студеной заре необыкновенно ясно. Темнеет. И вот еще запах: в саду — костер, и крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев. В темноте, в глубине сада — сказочная картина: точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком, и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням. То по всему дереву ляжет черная рука в несколько аршин, то четко нарисуются две ноги — два черных столба. И вдруг все это скользнет с яблони — и тень упадет по всей аллее, от шалаша до самой калитки.

Читайте также:  Поезд таксимо новосибирск расписание маршрут

Поздней ночью, когда на деревне погаснут огни, когда в небе уже высоко блещет бриллиантовое созвездие Стожар, еще раз пробежишь в сад.

Шурша по сухой листве, как слепой, доберешься до шалаша. Там на полянке немного светлее, а над головой белеет Млечный Путь.

— Это вы, барчук? — тихо окликает кто-то из темноты.

— Я. А вы не спите еще, Николай?

— Нам нельзя-с спать. А, должно, уж поздно? Вон, кажись, пассажирский поезд идет.

Долго прислушиваемся и различаем дрожь в земле, дрожь переходит в шум, растет, и вот, как будто уже за самым садом, ускоренно выбивают шумный такт колеса: громыхая и стуча, несется поезд. ближе, ближе, все громче и сердитее. И вдруг начинает стихать, глохнуть, точно уходя в землю.

— А где у вас ружье, Николай?

— А вот возле ящика-с.

Вскинешь кверху тяжелую, как лом, одностволку и с маху выстрелишь. Багровое пламя с оглушительным треском блеснет к небу, ослепит на миг и погасит звезды, а бодрое эхо кольцом грянет и раскатится по горизонту, далеко-далеко замирая в чистом и чутком воздухе.

— Ух, здорово! — скажет мещанин. — Потращайте, потращайте, барчук, а то просто беда! Опять всю дулю на валу отрясли.

А черное небо чертят огнистыми полосками падающие звезды. Долго глядишь в его темно-синюю глубину, переполненную созвездиями, пока не поплывет земля под ногами. Тогда встрепенешься и, пряча руки в рукава, быстро побежишь по аллее к дому. Как холодно, росисто и как хорошо жить на свете!

"Ядреная антоновка — к веселому году". Деревенские дела хороши, если антоновка уродилась: значит" и хлеб уродился. Вспоминается мне урожайный год.

На ранней заре, когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы, распахнешь, бывало, окно в прохладный сад, наполненный лиловатым туманом, сквозь который ярко блестит кое-где утреннее солнце, и не утерпишь — велишь поскорее заседлывать лошадь, а сам побежишь умываться .на пруд. Мелкая листва почти вся облетела с прибрежных лозин, и сучья сквозят на бирюзовом небе. Вода под лозинами стала прозрачная, ледяная и как будто тяжелая. Она мгновенно прогоняет ночную лень, и, умывшись и позавтракав в людской с работниками горячими картошками и черным хлебом с крупной сырой солью, с наслаждением чувствуешь под собой скользкую кожу седла, проезжая по Выселкам на охоту. Осень — пора престольных праздников, и народ в это время прибран, доволен, вид деревни совсем не тот, что в другую пору. Если же год урожайный и на гумнах возвышается целый золотой город, а на реке звонко и резко гогочут по утрам гуси, так в деревне и совсем не плохо. К тому же наши Выселки спокон веку, еще со времен дедушки, славились "богатством". Старики и старухи жили в Выселках очень подолгу, — первый признак богатой деревни, — и были все высокие, большие и белые, как лунь. Только и слышишь, бывало: "Да, — вот Агафья восемьдесят три годочка отмахала!" — или разговоры в таком роде:

— И когда это ты умрешь, Панкрат? Небось тебе лет сто будет?

— Как изволите говорить, батюшка?

— Сколько тебе годов, спрашиваю!

— А не знаю-с, батюшка.

— Да Платона Аполлоныча-то помнишь?

— Как же-с, батюшка, — явственно помню.

— Ну, вот видишь. Тебе, значит, никак не меньше ста.

Старик, который стоит перед барином вытянувшись, кротко и виновато улыбается. Что ж, мол, делать, — виноват, зажился. И он, вероятно, еще более зажился бы, если бы не объелся в Петровки луку.

Помню я и старуху его. Все, бывало, сидит на скамеечке, на крыльце, согнувшись, тряся головой, задыхаясь и держась за скамейку руками, — все о чем-то думает. "О добре своем небось", — говорили бабы, потому что "добра" у нее в сундуках было, правда, много. А она будто и не слышит; подслеповато смотрит куда-то вдаль из-под грустно приподнятых бровей, трясет головой и точно силится вспомнить что-то. Большая была старуха, вся какая-то темная. Панева — чуть не прошлого столетия, чуньки — покойницкие, шея — желтая и высохшая, рубаха с канифасовыми косяками всегда белая-белая, — "совсем хоть в гроб клади". А около крыльца большой камень лежал: сама купила себе на могилку, так же как и саван, — отличный саван, с ангелами, с крестами и с молитвой, напечатанной по краям.

Под стать старикам были и дворы в Выселках: кирпичные, строенные еще дедами. А у богатых мужиков — у Савелия, у Игната, у Дрона — избы были в две-три связи, потому что делиться в Выселках еще не было моды. В таких семьях водили пчел, гордились жеребцом-битюгом сиво-железното цвета и держали усадьбы в порядке. На гумнах темнели густые и тучные конопляники, стояли овины и риги, крытые вприческу; в пуньках и амбарчиках были железные двери, за которыми хранились холсты, прялки, новые полушубки, наборная сбруя, меры, окованные медными обручами. На воротах и на санках были выжжены кресты. И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками. Если же, думалось, к этому прибавить здоровую и красивую жену в праздничном уборе, да поездку к обедне, а потом обед у бородатого тестя, обед с горячей бараниной на деревянных тарелках и с ситниками, с сотовым медом и брагой, — так больше и желать невозможно!

Склад средней дворянской жизни еще и на моей памяти, — очень недавно, — имел много общего со складом богатой мужицкой жизни по своей домовитости и сельскому старосветскому благополучию. Такова, например, была усадьба тетки Анны Герасимовны, жившей от Выселок верстах в двенадцати. Пока, бывало, доедешь до этой усадьбы, уже совсем обедняется. С собаками на сворах ехать приходится шагом, да и спешить не хочется, — так весело в открытом поле в солнечный и прохладный день! Местность ровная, видно далеко. Небо легкое и такое просторное и глубокое. Солнце сверкает сбоку, и дорога, укатанная после дождей телегами, замаслилась и блестит, как рельсы. Вокруг раскидываются широкими косяками свежие, пышно-зеленые озими. Взовьется откуда-нибудь ястребок в прозрачном воздухе и замрет на одном месте, трепеща острыми крылышками. А в ясную даль убегают четко видные телеграфные столбы, и проволоки их, как серебряные струны, скользят по склону ясного неба. На них сидят кобчики, — совсем черные значки на нотной бумаге.

Крепостного права я не знал и не видел, но, помню, у тетки Анны Герасимовны чувствовал его. Въедешь во двор и сразу ощутишь, что тут оно еще вполне живо. Усадьба — небольшая, но вся старая, прочная, окруженная столетними березами и лозинами. Надворных построек — невысоких, но домовитых — множество, и все они точно слиты из темных дубовых бревен под соломенными крышами. Выделяется величиной или, лучше сказать, длиной только почерневшая людская, из которой выглядывают последние могикане дворового сословия — какие-то ветхие старики и старухи, дряхлый повар в отставке, похожий на Дон-Кихота. Все они, когда въезжаешь во двор, подтягиваются и низко-низко кланяются. Седой кучер, направляющийся от каретного сарая взять лошадь, еще у сарая снимает шапку и по всему двору идет с обнаженной головой. Он у тетки ездил форейтором, а теперь возит ее к обедне, — зимой в возке, а летом в крепкой, окованной железом тележке, вроде тех, на которых ездят попы. Сад у тетки славился своею запущенностью, соловьями, горлинками и яблоками, а дом — крышей. Стоял он во главе двора, у самого сада, — ветви лип обнимали его, — был невелик и приземист, но казалось, что ему и веку не будет, — так основательно глядел он из-под своей необыкновенно высокой и толстой соломенной крыши, почерневшей и затвердевшей от времени. Мне его передний фасад представлялся всегда живым: точно старое лицо глядит из-под огромной шапки впадинами глаз, — окнами с перламутровыми от дождя и солнца стеклами. А по бокам этих глаз были крыльца, — два старых больших крыльца с колоннами. На фронтоне их всегда сидели сытые голуби, между тем как тысячи воробьев дождем пересыпались с крыши на крышу. И уютно чувствовал себя гость в этом гнезде под бирюзовым осенним небом!

Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета, который с июня лежит на окнах. Во всех комнатах — в лакейской, в зале, в гостиной — прохладно и сумрачно: это оттого, что дом окружен садом, а верхние стекла окон цветные: синие и лиловые. Всюду тишина и чистота, хотя, кажется, кресла, столы с инкрустациями и зеркала в узеньких и витых золотых рамах никогда не трогались с места. И вот слышится покашливанье: выходит тетка. Она небольшая, но тоже, как и все кругом, прочная. На плечах у нее накинута большая персидская шаль. Выйдет она важно, но приветливо, и сейчас же под бесконечные разговоры про старину, про наследства, начинают появляться угощения: сперва "дули", яблоки, — антоновские, "бель-барыня", боровинка, "плодовитка", — а потом удивительный обед: вся насквозь розовая вареная ветчина с горошком, фаршированяая курица, индюшка, маринады и красный квас, — крепкий и сладкий-пресладкий. Окна в сад подняты, и оттуда веет бодрой осенней прохладой.

Читайте также:  Вид вагонов поезда сапсан

Источник

Антоновские яблоки :: Бунин Иван Алексеевич

И вот еще запах: в саду — костер, и крепко тянет душистым дымом вишневых сучьев. В темноте, в глубине сада -сказочная картина: точно в уголке ада, пылает около шалаша багровое пламя, окруженное мраком, и чьи-то черные, точно вырезанные из черного дерева силуэты двигаются вокруг костра, меж тем как гигантские тени от них ходят по яблоням. То по всему дереву ляжет черная рука в несколько аршин, то четко нарисуются две ноги — два черных столба. И вдруг все это скользнет с яблони — и тень упадет по всей аллее, от шалаша до самой калитки.

Поздней ночью, когда на деревне погаснут огни, когда в небе уже высоко блещет бриллиантовое созвездие Стожар, еще раз пробежишь в сад.

Шурша по сухой листве, как слепой, доберешься до шалаша. Там на полянке немного светлее, а над головой белеет Млечный Путь.

— Это вы, барчук? — тихо окликает кто-то из темноты.

— Я. А вы не спите еще, Николай?

— Нам нельзя-с спать. А, должно, уж поздно? Вон, кажись, пассажирский поезд идет.

Долго прислушиваемся и различаем дрожь в земле, дрожь переходит в шум, растет, и вот, как будто уже за самым садом, ускоренно выбивают шумный такт колеса: громыхая и стуча, несется поезд. ближе, ближе, все громче и сердитее. И вдруг начинает стихать, глохнуть, точно уходя в землю.

— А где у вас ружье, Николай?

— А вот возле ящика-с.

Вскинешь кверху тяжелую, как лом, одностволку и с маху выстрелишь. Багровое пламя с оглушительным треском блеснет к небу, ослепит на миг и погасит звезды, а бодрое эхо кольцом грянет и раскатится по горизонту, далеко-далеко замирая в чистом и чутком воздухе.

— Ух, здорово! — скажет мещанин. — Потращайте, потращайте, барчук, а то просто беда! Опять всю дулю на валу отрясли.

А черное небо чертят огнистыми полосками падающие звезды. Долго глядишь в его темно-синюю глубину, переполненную созвездиями, пока не поплывет земля под ногами. Тогда встрепенешься и, пряча руки в рукава, быстро побежишь по аллее к дому. Как холодно, росисто и как хорошо жить на свете!

«Ядреная антоновка — к веселому году». Деревенские дела хороши, если антоновка уродилась: значит» и хлеб уродился. Вспоминается мне урожайный год.

На ранней заре, когда еще кричат петухи и по-черному дымятся избы, распахнешь, бывало, окно в прохладный сад, наполненный лиловатым туманом, сквозь который ярко блестит кое-где утреннее солнце, и не утерпишь — велишь поскорее заседлывать лошадь, а сам побежишь умываться .на пруд. Мелкая листва почти вся облетела с прибрежных лозин, и сучья сквозят на бирюзовом небе. Вода под лозинами стала прозрачная, ледяная и как будто тяжелая. Она мгновенно прогоняет ночную лень, и, умывшись и позавтракав в людской с работниками горячими картошками и черным хлебом с крупной сырой солью, с наслаждением чувствуешь под собой скользкую кожу седла, проезжая по Выселкам на охоту. Осень — пора престольных праздников, и народ в это время прибран, доволен, вид деревни совсем не тот, что в другую пору. Если же год урожайный и на гумнах возвышается целый золотой город, а на реке звонко и резко гогочут по утрам гуси, так в деревне и совсем не плохо. К тому же наши Выселки спокон веку, еще со времен дедушки, славились «богатством». Старики и старухи жили в Выселках очень подолгу, — первый признак богатой деревни, — и были все высокие, большие и белые, как лунь. Только и слышишь, бывало: «Да, — вот Агафья восемьдесят три годочка отмахала!» — или разговоры в таком роде:

— И когда это ты умрешь, Панкрат? Небось тебе лет сто будет?

— Как изволите говорить, батюшка?

— Сколько тебе годов, спрашиваю!

— А не знаю-с, батюшка.

— Да Платона Аполлоныча-то помнишь?

— Как же-с, батюшка, — явственно помню.

— Ну, вот видишь. Тебе, значит, никак не меньше ста.

Старик, который стоит перед барином вытянувшись, кротко и виновато улыбается.

Источник

Железная дорога (Николай Некрасов)

Живой журнал

Славная осень! Здоровый, ядреный
Воздух усталые силы бодрит;
Лед неокрепший на речке студеной
Словно как тающий сахар лежит;
Около леса, как в мягкой постели,
Выспаться можно — покой и простор!
Листья поблекнуть еще не успели,
Желты и свежи лежат, как ковер.
Славная осень! Морозные ночи,
Ясные, тихие дни.
Нет безобразья в природе! И кочи,
И моховые болота, и пни —
Всё хорошо под сиянием лунным,
Всюду родимую Русь узнаю.
Быстро лечу я по рельсам чугунным,
Думаю думу свою.

«Добрый папаша! К чему в обаянии
Умного Ваню держать?
Вы мне позвольте при лунном сиянии
Правду ему показать.
Труд этот, Ваня, был страшно громаден, —
Не по плечу одному!
В мире есть царь: этот царь беспощаден,
Голод названье ему.
Водит он армии; в море судами
Правит; в артели сгоняет людей,
Ходит за плугом, стоит за плечами
Каменотесцев, ткачей.
Он-то согнал сюда массы народные.
Многие — в страшной борьбе,
К жизни воззвав эти дебри бесплодные,
Гроб обрели здесь себе.
Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то всё косточки русские.
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?
Чу! восклицанья послышались грозные!
Топот и скрежет зубов;
Тень набежала на стекла морозные.
Что там? Толпа мертвецов!
То обгоняют дорогу чугунную,
То сторонами бегут.
Слышишь ты пение. „В ночь эту лунную
Любо нам видеть свой труд!
Мы надрывались под зноем, под холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.
Грабили нас грамотеи-десятники,
Секло начальство, давила нужда.
Всё претерпели мы, божий ратники,
Мирные дети труда!
Братья! Вы наши плоды пожинаете!
Нам же в земле истлевать суждено.
Всё ли нас, бедных, добром поминаете
Или забыли давно. “
Не ужасайся их пения дикого!
С Волхова, с матушки Волги, с Оки,
С разных концов государства великого —
Это всё братья твои — мужики!
Стыдно робеть, закрываться перчаткою.
Ты уж не маленький. Волосом рус,
Видишь, стоит, изможден лихорадкою,
Высокорослый, больной белорус:
Губы бескровные, веки упавшие,
Язвы на тощих руках,
Вечно в воде по колено стоявшие
Ноги опухли; колтун в волосах;
Ямою грудь, что на заступ старательно
Изо дня в день налегала весь век.
Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:
Трудно свой хлеб добывал человек!
Не разогнул свою спину горбатую
Он и теперь еще: тупо молчит
И механически ржавой лопатою
Мерзлую землю долбит!
Эту привычку к труду благородную
Нам бы не худо с тобой перенять.
Благослови же работу народную
И научись мужика уважать.
Да не робей за отчизну любезную.
Вынес достаточно русский народ,
Вынес и эту дорогу железную —
Вынесет всё, что господь ни пошлет!
Вынесет всё — и широкую, ясную
Грудью дорогу проложит себе.
Жаль только — жить в эту пору прекрасную
Уж не придется — ни мне, ни тебе».

В эту минуту свисток оглушительный
Взвизгнул — исчезла толпа мертвецов!
«Видел, папаша, я сон удивительный, —
Ваня сказал, — тысяч пять мужиков,
Русских племен и пород представители
Вдруг появились — и он мне сказал:
„Вот они — нашей дороги строители. “»
Захохотал генерал!
— Был я недавно в стонах Ватикана,
По Колизею две ночи бродил,
Видел я в Вене святого Стефана,
Что же. всё это народ сотворил?
Вы извините мне смех этот дерзкий,
Логика ваша немножко дика.
Или для вас Аполлон Бельведерский
Хуже печного горшка?
Вот ваш народ — эти термы и бани,
Чудо искусства — он всё растаскал! —
«Я говорю не для вас, а для Вани. »
Но генерал возражать не давал:
— Ваш славянин, англосакс и германец
Не создавать — разрушать мастера,
Варвары! дикое скопище пьяниц.
Впрочем, Ванюшей заняться пора;
Знаете, зрелищем смерти, печали
Детское сердце грешно возмущать.
Вы бы ребенку теперь показали
Светлую сторону. —

«Рад показать!
Слушай, мой милый: труды роковые
Кончены — немец уж рельсы кладет.
Мертвые в землю зарыты; больные
Скрыты в землянках; рабочий народ
Тесной гурьбой у конторы собрался.
Крепко затылки чесали они:
Каждый подрядчику должен остался,
Стали в копейку прогульные дни!
Всё заносили десятники в книжку —
Брал ли на баню, лежал ли больной:
„Может, и есть тут теперича лишку,
Да вот поди ты. “ Махнули рукой.
В синем кафтане — почтенный лабазник,
Толстый, присадистый, красный, как медь,
Едет подрядчик по линии в праздник,
Едет работы свои посмотреть.
Праздный народ расступается чинно.
Пот отирает купчина с лица
И говорит, подбоченясь картинно:
„Ладно. нешто. молодца. молодца.
С богом, теперь по домам, — проздравляю!
(Шапки долой — коли я говорю!)
Бочку рабочим вина выставляю
И — недоимку дарю. “
Кто-то „ура“ закричал. Подхватили
Громче, дружнее, протяжнее. Глядь:
С песней десятники бочку катили.
Тут и ленивый не мог устоять!
Выпряг народ лошадей — и купчину
С криком „ура!“ по дороге помчал.
Кажется, трудно отрадней картину
Нарисовать, генерал. »

Источник